1. В лесу прифронтовом
1944 год. Лес близ станции Фалешты в Молдавии.
Концерт артистов фронтовой бригады собрал на опушке почти весь полк. Усталости от дневных и ночных замятий как не бывало. На импровизированной сцене из двух бортовых автомашин сменялись танцоры, чтецы, певцы и даже шутил конферансье.
А потом:
С берез неслышен, невесом, Слетает желтый лист Старинный вальс «Осенний сон» Играет гармонист…
На сцене молодая женщина с аккордеоном, и мелодия, тогда еще незнакомая, лилась,
захватывая всех, вела все дальше…
И каждый думал о своем,
Припомнив ту весну,
И каждый знал – дорога к ней
Ведет через войну.
Это каждый знал, хотя ТА весна не всеми была прожита: был молод полк, были молоды и большинство его воинов. – Присмотритесь к солдатам, которые вас слушали. Ведь большинство из них – почти дети для нас, – понизив голос, говорил, обращаясь за ужином к артистам, командир полка -человек пожилой и суровый. Но, заверяю вас, они все будут драться, как настоящие советские патриоты, настоящие мужчины…
Это был голос отца, для которого небезразлична судьба сыновей. Но он верил в своих сыновей.
Через несколько дней боевой приказ поднял полк по приказу. Короткий митинг перед боем. И командир полка словно напутствие читает жесткие симоновские строки: Если ты фашисту с ружьем Не желаешь навек отдать Дом, где жил ты, жену и мать, Все, что родиной мы зовем, Так убей фашиста, чтоб он, А не ты не земле лежал…
Полк вошел в прорыв. Путь лежал через Прут на запад. Первый город брали с ходу, не спешиваясь. Мотоциклисты ворвались на улицы, ведя огонь из ручных пулеметов и
автоматов…
И что положено кому –
Пусть каждый совершит.
Они сделали все, что могли, что было положено. И те, кто через пять стран дошел до Праги, и те, кто остался в румынской, югославской, венгерской, австрийской, чехословацкой земле и в памяти живых.
2. Словно глоток воды
«6’сентября к 17 часам первый населенный пункт югославии был освобожден подразделениями 4-го отдельного мотоциклетного…» (Г. Завизион, В. Корнюший «И на Тихом океане…» Воениздат, М. 1976 г).
Начало сентября выдалось жарким. Позади короткий отдых в садах Бухареста. И снова дорога на запад. Колонна полка вытянулась на многие сотни метров. За мотоциклами с автоматчиками двигались пулеметчики на джипах, словно на лихих тачанках, минометчики на специально приспособленных мотоциклах, бронетранспортеры, артиллеристы истребительного противотанкового дивизиона и легки танки.
Вечер не принес прохлады. Впереди рыжий диск солнца в пыльном мареве катился по оживленным холмам. Быстро, по-южному, спустилась ночь.
Утро застало полк далеко в немецком тылу. Но движение не останавливалось ни днем, ни, в следующую ночь. С тыловыми гарнизонами быстро справлялась головная походная застава, и темп движения не снижался.
Миновали один из крупных городов Румынии – Крайову. Едва занимался рассвет, когда колонна остановилась в большом городе. Турну-Северин, порт на Дунае, встретил темными улицами и безмолвием. И вот команда спешиваться. Автоматчики и пулеметчики -мотоциклисты – цепочкой по трапу поднимаются на захваченный пароход и размещаются на палубе, в каютах и трюме. Пароход мерно подрагивает, отваливая от причала. Только монотонный шум машины нарушает тишину. Пока пароход пересекает Дунай, многие успевают вздремнуть: сказались утомительный марш и две бессонные ночи. Но тихая команда заставляет вскочить на ноги. Теперь в лодки – и к берегу.
Берег на фоне светлеющего неба кажется черным, неприветливым. А от ближайших частей Советской Армии теперь отделяют 250 километров пути и… Дунай. За рекою – югославская земля. О доблести югославских партизан мы наслышаны. Но что ждет на том берегу, молчаливом и темном!
Первые шаги по братской, югославской земле и первые встречи. Два старика с посошками, вероятно, помнившие оттоманское иго и русских освободителей, неизвестно как оказавшиеся на берегу, обнимают и целуют советских солдат, стараясь никого не пропустить. Слышится многократно повторяемое, такое понятное и близкое: «Братки, братки».
Время не ждет. Без шума мотоциклисты разворачиваются в цепь. Рассвело. На окраине города отработанным движением перемахиваю через плетень и лицом к лицу сталкиваюсь… с девушкой. Испуг на ее лице сменяется очаровательной улыбкой, как только она увидела звезду на пилотке. Быстро сорвала и протянула алый георгин. Дрогнул бархат ресниц, а на смуглом лице – то ли румянец смущения, то ли свет зари…
Немцы начали приходить в себя, когда цепь мотоциклистов приблизилась к центру города. Автоматные очереди, взрывы ручных гранат. Короткий, но жестокий уличный бой – и город Кладово, первый югославский город, очищен от фашистов
Однако осиное гнездо расшевелили. Из старой турецкой крепости немцам уже спешила подмога. Начался массированный обстрел из крупнокалиберных пулеметов. Пришлось занять оборону и спешно окапываться за крайними домами освобожденного города. А вражеские автоматчики уже шли в атаку. Их встретили дружным огнем.
Уж сбились со счета, отбивая фашистские атаки, не из каждого окопа встречали огнем новые, мутно-зеленые волны немецких автоматчиков, которым как будто не было конца. Казалось, они вот-вот захлестнут позиции мотоциклистов. Но в самый критический момент за домами послышался гул мотора, и самоходка из полкового артдивизиона появилась у самых окопов, открыв по противнику беглый огонь.
Артиллеристы сделали почти невозможное: под обстрелом переправили самоходное орудие через быстрый у Железных ворот Дунай и подоспели вовремя. По окопам мотоциклистов прокатилось дружное «Ура!», и очередная волна немецких автоматчиков откатилась.
Мотоциклисты не отступили ни на шаг. В короткие передышки между атаками фашистов в наших окопах появились вода и свежие фрукты. Их принесли к самой передовой югославские парни и девчата. Они же помогали перевязывать раненых, перевозили их к переправе через Дунай.
Месяц спустя мотоциклетный полк, ставший после югославского рейда гвардейским, вел тяжелые бои на румынско-венгерской границе. И несколько строк сводки Совииформбюро об освобождении Советской Армией югославского города Кладово обрадовали и ободрили, будто освобождение родного города.
Промелькнули в памяти отцовские объятия на берегу Дуная, прекрасная улыбка девушки и алый георгин, ласковые руки, перевязывавшие раны, и глоток воды из рук верных друзей во время жаркого боя. Промелькнули, чтобы остаться в памяти на всю жизнь.
3. Ветка сосны
И вот дома. Как в доброе, мирное время, печка пышет жаром. У плиты хлопочет мама. Постарела, осунулась родная, но бодрится. В воздухе забытый за годы войны пряный запах разогретого масла и теста: сковороде – оладьи. Мир и тишина такие, что щемит сердце. Вдруг сковородка с грохотом падает на пол, и…. просыпаюсь. Но сон снова смыкает веки и властно влечет домой.
– Живой?
Это немногословный Иван Рябошапка наклонился над окопом. Вопрос окончательно возвращает к реальности.
– Живой. А что?
– «Скрипач» сыграл. («Скрипачом» называли немецкий шестиствольный миномет за скрипучий звук во время пуска реактивных снарядов).
За селом тьма и тишина, а в соседнем дворе пылает скирда соломы. Отблески пламени выхватывают ближние дома. Взрывной волной с крыш сорвало черепицу, обнажив стропила, вырвало окна, и дома выглядят скелетами огромных чудовищ. А у окопа -воронка. «Вот она – упавшая сковородка, – промелькнуло в голове.
Вспомнились подробности утреннего боя за словацкое село. Яростная контратака фашистов, поддержанная танками. Один из них ворвался в село, но так и остался стоять вон за теми домами. На окраине сел я; отрыли универсальные окопы – щели. Из них удобно и огонь вести, и вздремнуть можно при случае. На юге, в километре от села, – серая лента Дуная. Не замерз еще. Днем вдоль высокого берега на той стороне букашками поползли немецкие машины. Обстреляли их из ручных пулеметов.
Сменился с дежурства, принес в окоп охапку соломы из скирды, которая теперь почти уж догорела, и…
– Иди к старшине: Харитоша письма принес. Сколько раз менялись полковые почтальоны, но после фильма «Трактористы», показанного при формировании полка, всех их называли именем одного из полюбившихся героев. С ночного морозца кажется тепло. Старшина разбирает солидную пачку писем, называя фамилии счастливчиков, иногда приговаривает: «Пляши», иногда молча откладывает письмо в сторону. Услышав свою фамилию, подхожу к столу. Но старшина, повертев в руках необычно пухлый конверт, неожиданно говорит:
– Плясать, придется.
– За письма из дома не пляшут…
– Из дома так не пахнут, и старшина тянет носом воздух, выразительно причмокивая губами и улыбаясь.
Треугольная печать и штамп «Просмотрено военной цензурой», незнакомый почерк с округлыми буквами. В обратном адресе – название родного сибирского города. В конверте -записка с пожеланием крепче бить фашистов и быстрее с победой возвращаться домой, в родную Сибирь, живым и невредимым. А еще… ветка сосны. Небольшая, но с морозным ароматом сибирского леса. Положив ее на ладони, вдыхаю запах свежести – такой родной и близкий.
Кажется, только вчера спускался на лыжах той лощиной, а слева и справа почти вплотную подступали заснеженные ели и сосны. Лыжи плавно скользили, а ветви почти касались лица. Впереди, меж ветвей, низкое солнце. Его лучи слегка касались ветвей, падали на снежные шапки, окрашивая их в чуть розоватые тона. Кругом такая тишина и… этот самый запах…
С трудом отрываю лицо от ветки, а к ней уже тянутся руки. Кладут ее на ладони нежно, как младенца, подносят к лицу раз, другой и осторожно передают в другие, такие же огрубевшие от тяжелого солдатского труда.
А утром снова в бой. Ведь до победы еще было почти сто долгих суток. И все эти дни в кармане гимнастерки лежал конверт с веткой сибирской сосны.